Я провёл три дня в ДР Конго, пытаясь увидеть вулкан, — и полтора из них я простоял в пробках

Кольцевая дорога Киншасы в полпятого вечера превращается в парковку без конца. Моё жёлтое такси было зажато между грузовиками, мотоциклами и пешеходами, балансирующими целыми гроздьями бананов на головах, и не двигалось абсолютно никуда. Водитель, молодой парень по имени Паскаль, опустил стекло и вступил в спор на конголезском французском с продавцом телефонных карточек — не о качестве сигнала, а потому что продавец считал, что «Леопарды» могут выиграть хотя бы один матч на следующем Кубке Африки, а Паскаль сказал: «Если Леопарды забьют хоть один гол, я отдам тебе это такси». Футбол — самый эффективный ледокол Киншасы. Пробки — второй.

Демократическая Республика Конго находится в сердце Африки, столица Киншаса, население более 100 миллионов человек. Её территория в четыре раза превышает территорию Франции, однако в стране менее 3 000 километров асфальтированных дорог. Когда я сказал друзьям дома, что еду в ДР Конго посмотреть на вулкан, большинство отреагировало: «Ты же знаешь, что Ньирагонго в последний раз извергался в 2021 году, да?» Другой распространённой реакцией было: «Ты знаешь, насколько ужасны пробки в Киншасе, да?» Мне предстояло это выяснить.

Киншаса — город, который вы слышите раньше, чем видите. В полшестого утра из соседского радио начинает сочиться конголезская румба — этот ленивый, неотразимый грув, на фоне которого западноафриканский hiplife и кубинская сальса кажутся недостаточными. К девяти утра рыночный гомон превращается в симфонию без дирижёра — продавцы рыбы, торговцы подержанными зарядками для телефонов, костюмы секонд-хенд, живые курицы, каждый голос борется за выживание на одной частоте. В полдень паром через Конго даёт гудок — нота настолько низкая, что вибрирует в грудной полости. В шесть вечера церковный хор начинает репетицию — Конго крупнейшая франкоязычная страна мира и одна из самых ревностно католических. В девять вечера футбольный комментарий взрывается из открытого окна бара — имя Шанселя Мбембы раскатывается, как африканский барабанный узор. Я провёл два дня в этом городе и ни разу не почувствовал себя одиноким.

Дорога на восток от Киншасы — тест на выносливость терпения. Триста километров могут занять от восьми до двенадцати часов — в зависимости от погоды, частоты перехода коз через шоссе и вероятности поломки бензовоза. Я доел целый пакет придорожных жареных плантанов — хрустящих снаружи, мягких внутри, посыпанных крупной солью и чили, — а дорога всё не освобождалась. Но постепенно я заметил нечто: у каждого въезда в деревню был клочок утоптанной земли, и на каждом клочке земли босоногие дети играли в футбол — одни с пластиковыми бутылками, другие с комком тряпок, перевязанных в мяч, изредка — выцветший настоящий мяч, чья пластиковая кожа протёрлась, обнажая нитки внутри. Каждый клочок земли был миниатюрным чемпионатом мира. «Трибунами» служили перевёрнутые пластиковые вёдра. Судьёй — проходящая мимо коза.

Национальный парк Вирунга лежит к северу от Гомы. Вход в парк требует сопровождения вооружённого рейнджера — не из-за нападений диких животных, а потому что этот регион десятилетиями неоднократно пересекали линии вооружённых конфликтов. Рейнджером был молодой человек лет тридцати по имени Эммануэль. На правой икре — старый шрам: «2008 год, шимпанзе. Не нападение — он просто спрыгнул с дерева и споткнулся об меня». Он рассказал эту шутку без улыбки. За его плечами было более 120 антибраконьерских патрулей, и он сказал, что по сравнению с вулканом браконьеры гораздо менее предсказуемы.

Подъём на гору Ньирагонго начинается на высоте 1 989 метров над уровнем моря, в тропическом лесу. Первые два часа: воздух густой от влаги, ноги в грязи по колено. Растительность сменяется от широколиственных к папоротникам, затем к разбросанным мхам, а потом — потом вся зелень исчезает. Выше трёх тысяч метров земля становится чёрной вулканической породой. Каждый шаг хрустит, как по горелым бисквитам. Температура падает с тридцати до восьми градусов. Гид сказал: «Теперь вы понимаете, почему я велел вам взять запасной свитер».

Половина восьмого вечера. Я стоял на краю кратера. Самое активное лавовое озеро мира бурлило в двухстах метрах внизу — не красное, а какой-то невыразимый оттенок оранжевого, внутренние органы солнца, кровь Земли, выставленная прямо в воздух. Никаких ограждений. Никакого искусственного света. Единственным освещением было это бурлящее озеро расплавленной породы. Ветер тянул вверх со дна кратера, неся серу и низкочастотный гул — не совсем звук, скорее вибрация, которую чувствуешь костями. Мой спутник по восхождению — студент из Гомы — лёг плашмя на камень у края и ничего не говорил целых десять минут. Потом он сказал что-то на лингала. Эммануэль перевёл: «Он говорит — в детстве я думал, что вулканы — это существа из мифологии, нарисованные в учебниках. Теперь я уже не уверен».

На спуске ноги у меня дрожали. Не от страха — креатин и усталость. Разбросанные огни Гомы светились внизу, река Конго — тёмная лента в ночи. Маленький мальчик показал на мои походные ботинки и сказал по-французски: «Tu es allé au volcan?» Я кивнул. Он показал большой палец и убежал. Футбольные поля Гомы вымощены вулканическим пеплом — мяч отскакивает на чуть неправильную высоту, вращение не подчиняется стандартной физике. Но здешние дети давно приспособились. В ДР Конго ты всегда подстраиваешься под отскок, который не следует ожидаемым законам — будь то футбол, пробки или вулкан с характером.

Снова в Киншасе, падал утренний дождь. Такси Паскаля застряло на той же кольцевой дороге — или на той, что выглядела точно так же. Радио играло румбу; он подпевал, барабаня пальцами по рулю. Я спросил его, по-прежнему ли он думает, что «Леопарды» могут забить. Он улыбнулся: «В Конго оптимизм — навык выживания, такой же важный, как умение торговаться». За окном я увидел молодого человека с мячом у ног, дождевая вода разлеталась брызгами с его поверхности, ловя свет. Радио Паскаля переключилось с румбы на комментарий матча — Шансель Мбемба снова забил. Он опустил стекло и крикнул что-то совершенно незнакомому человеку на тротуаре. Никто не понял, что он сказал. Но все улыбнулись.